Наше солнце поместилось в утреннем слепом фонаре.
Ничего не изменилось,
просто стало скучно в игре.
И так натянуты слова, и так неповоротлив миг, твои ручные звери в несколько касаний растерзали меня.
Пустоту рожали вместе, пеленали каждый свою.
На душе поставлю крестик, чтобы не забыть на краю,
как замораживал мечту, как бальзамировал любовь, как формалином накачать пытался эту неуёмную жизнь.
Тесно в гнёздах им, людям-звёздам, их дирижабль высоко.
Моё сердце скалится, воском плавится боль, потушить нелегко эти сны.
Знаю, что бы ни случилось, ты всегда спасёшь за собой.
То, что мне в кошмарах снилось, вышли бандеролью на мой забытый адрес из своих недосягаемых миров. Я получу и положу на полку памяти родное ничто.
Наше солнце поместилось в утреннем слепом фонаре, ничего не изменилось, просто стало скучно в игре. Тебе по улице в метро, а мне в подъезда пищевод упасть, и однокомнатный желудок переварит меня.
Тесно в гнёздах им, людям-звёздам, их дирижабль высоко.
Моё сердце скалится, воском плавится боль, потушить нелегко эти сны...
Ничего не изменилось,
просто стало скучно в игре.
И так натянуты слова, и так неповоротлив миг, твои ручные звери в несколько касаний растерзали меня.
Пустоту рожали вместе, пеленали каждый свою.
На душе поставлю крестик, чтобы не забыть на краю,
как замораживал мечту, как бальзамировал любовь, как формалином накачать пытался эту неуёмную жизнь.
Тесно в гнёздах им, людям-звёздам, их дирижабль высоко.
Моё сердце скалится, воском плавится боль, потушить нелегко эти сны.
Знаю, что бы ни случилось, ты всегда спасёшь за собой.
То, что мне в кошмарах снилось, вышли бандеролью на мой забытый адрес из своих недосягаемых миров. Я получу и положу на полку памяти родное ничто.
Наше солнце поместилось в утреннем слепом фонаре, ничего не изменилось, просто стало скучно в игре. Тебе по улице в метро, а мне в подъезда пищевод упасть, и однокомнатный желудок переварит меня.
Тесно в гнёздах им, людям-звёздам, их дирижабль высоко.
Моё сердце скалится, воском плавится боль, потушить нелегко эти сны...