Горе, опухшими веками бледной старухи на стол опускается стопка.
Горе, перебери столько дорог, что и гроб замаячит, как ротная койка.
Губою заячьей небо весит над куском человека в брезентовой марле.
Почему следы незнакомцев ведут в бурелом непролазный из маминой спальне?
Горе, капелька, пушечка, небо с овчинку,
знала бы кукушечка убила девчинку.
Пальцы подушечками по коробочке вымученно чиркала.
Земля меня выучила косой и киркаю.
Горе, цвета бесцветного люди-продукты,
сплюнит в открытую дверь небесный кондуктор.
Небесный продуктор одарет бесцветьем.
Они еще живы, но как это спеть им?
Месяц недоношенный жаждет подношения.
Что засим это небо? Целовали глаза, каждый дюйм ядовитого неба.
Где больная вода вытекала из туч. Злополучного солнышко луч пробивался, так рьяно, он хотел щекотать твоё тело.
А в ковре, на поляне. По печальной щеке проползал скарабей. А не броский старик, не броско одетый старик. Он прелег отдохнуть или умер.
Горе, перебери столько дорог, что и гроб замаячит, как ротная койка.
Губою заячьей небо весит над куском человека в брезентовой марле.
Почему следы незнакомцев ведут в бурелом непролазный из маминой спальне?
Горе, капелька, пушечка, небо с овчинку,
знала бы кукушечка убила девчинку.
Пальцы подушечками по коробочке вымученно чиркала.
Земля меня выучила косой и киркаю.
Горе, цвета бесцветного люди-продукты,
сплюнит в открытую дверь небесный кондуктор.
Небесный продуктор одарет бесцветьем.
Они еще живы, но как это спеть им?
Месяц недоношенный жаждет подношения.
Что засим это небо? Целовали глаза, каждый дюйм ядовитого неба.
Где больная вода вытекала из туч. Злополучного солнышко луч пробивался, так рьяно, он хотел щекотать твоё тело.
А в ковре, на поляне. По печальной щеке проползал скарабей. А не броский старик, не броско одетый старик. Он прелег отдохнуть или умер.